Читаем без скачивания Часы с лягушкой - Валерий Гусев

Когда приперся Бонифаций, мама сразу же поставила перед ним полную тарелку борща. Потому что Бонифаций живет почти одиноко, со старенькой мамой. Которой готовить некогда – она вяжет ему свитер. Второй год. Кто-то из наших ребят говорил, что этот свитер уже ниже колен. Может, Игоря Зиновьевича за то и прозвали Бонифацием. Или за его доброту и буйные кудряшки на голове.

– Здравствуйте, Игорь Зиновьевич, – настороженно встретил его Алешка. Он сразу понял, что Бонифаций пришел не просто так. – Ешьте, Игорь Зиновьевич, не стесняйтесь. У нас этого борща – как гуталина у Матроскина, а вы всегда голодный. Вы приходите почаще… – И осекся под строгим маминым взглядом.

Но Бонифаций не смутился, он Алешку хорошо знал. И, похоже, уважал его. Даже немного побаивался.

– Брысь отсюда! – сказала мама Алешке.

– А тостер?! – взвился Алешка.

– Алексей нам не помешает, – заступился за него Бонифаций. – Ему даже будет полезно нас послушать. Продолжайте, Оболенский. – И Бонифаций склонился над тарелкой. – Я, собственно, отчего зашел к вам. Меня очень беспокоит Дима. В последнее время он как-то рассеян, невнимателен и задумчив. На уроках все время смотрит в окно, будто чего-то ждет…

– Он, наверное, влюбился, – сказала мама. – Это бывает в его возрасте.

– Влюбился! – сдал меня Алешка. – Он мне говорил, что у Ирки Орловой пушистые ресницы. Влюбился, сто пудов!

– Не думаю. Вы знаете, вчера он удивил меня и насмешил весь класс.

– Пукнул, что ли? – с интересом спросил Алешка.

– Алексей! – Мама изготовилась дать ему очередной «подзатылок». Или «ползатыльник».

Бонифаций не смутился, продолжил:

– Мы разбирали тургеневскую «Муму». Я задал вопрос о прототипах героев этого рассказа. И знаете, что Дима ответил? – Бонифаций положил ложку. – Он сказал, что прототип Муму – это персидская княжна!

– Какая еще княжна? – Мама присела рядом.

– Которую Степан Разин утопил.

– А прототип Герасима – это, значит, сам Степан Разин? – Мама широко распахнула свои синие глаза. – А жестокая и капризная барыня-помещица – это собирательный образ? Разбойничья ватага? Интересная трактовка.

– Странные вы какие-то Оболенские, – вздохнул Бонифаций и опять взялся за ложку.

– Мы такие! – гордо сказала мама.

Тут раздался страшный треск, вроде выстрела, из тостера вылетел кусок хлеба, ударился в потолок и плюхнулся в тарелку Бонифация.

– Это ты нарочно, Оболенский? – школьным голосом спросил Бонифаций, вытирая лицо салфеткой.

– Нарочно так не попадешь, Игорь Зиновьевич, – оправдался Алешка и снова запустил отвертку в непослушное нутро тостера.

– А хотелось бы? – съязвил Бонифаций. – Признайся.

– У вас еще на бровях капуста осталась, – пожалел его Алешка. – Будто вы спали лицом в тарелке.

– Это не капуста, – сказала, оправдываясь, мама и сделала Алешке страшные глаза. – Это свекла.

Бонифаций в долгу не остался:

– Кстати, Алексей тоже отличился на днях. Мне Любаша жаловалась. Любаша – это Алешкина училка. Она такая мелкая, что иначе ее никто не называет.

– Та-ак, – с угрозой протянула мама и заняла исходную позицию.

– Урок внеклассного чтения. «Волшебник Изумрудного города». Вопрос педагога: «Зачем Элли ходила в Изумрудный город?» Ответ Оболенского-младшего: «За картошкой!» Каково?

Мама пожала плечами:

– Правильно. Я тоже так считаю. Книгу я, правда, не читала, а в мультяшке так и поется: «И Элли возвратится с картошкою домой!» – У мамы это мелодично получилось. И убедительно.

– С Тотошкою! – воскликнул Бонифаций, потеряв терпение с этими Оболенскими. – С Тотошкою! Это маленькая собачка, а не картошка.

– Знаете, я что-то уже запуталась, – сказала мама и прижала пальцы к вискам. – При чем здесь Муму, Тотошка, княжна еще какая-то персидская?

– Это кошка такой породы – персидская, – пояснил Алешка, большой спец по мелкому домашнему скоту. – По кличке Княжна. Или Картошка.

Бонифаций немного растерялся, но только пробормотал:

– Странные вы все-таки – Оболенские.

– Мы такие, – гордо согласился Алешка.

Треск! На этот раз кусочек хлеба взлетел уже не так высоко – шлепнул Алешку в лоб.

– Мне кажется, – сказал, прощаясь с мамой, Бонифаций, – что в вашей хорошей семье появились какие-то проблемы. Постарайтесь с ними справиться. Хотя бы ради ваших детей. Я готов всеми силами вам помочь.

Фигня какая-то. Нет, вообще-то он очень добрый и отзывчивый. Всегда готов помочь. Даже если его не просят. Правда, может и затрещину влепить. Из-за какой-нибудь персидской Муму с картошкой.

Мы шли с Алешкой в школу вдоль нашего дома. Я взглянул на Иркины окна. Алешка перехватил мой взгляд и все просек:

– Дим, ты ей брось в окошко какую-нибудь «Рафаэлю». Донеси свои чувства в новой упаковке – она сразу к тебе выбежит. Прямо без пальто.

Я и смутился, и разозлился:

– Нет у меня никакой «Рафаэли»!

– Ну камешек тогда брось, – не отставал со своей добротой братишка. И подобрал обломок кирпича. – Она тогда сразу в окошко выпрыгнет. Вместе со всеми своими ресницами.

Я быстренько – пока не поздно – выхватил у него камень и бросил его в мусорный бак. Оттуда сразу выпрыгнула кошка с куриной косточкой в зубах и вылетела ворона с пакетом из-под майонеза в клюве. Кошка со своей добычей шмыгнула в подвал к своим котятам, а ворона тут же положила пакет на проезжую часть. Эти умницы всегда так делают. Проедет машина, выдавит из пакета остатки содержимого – вороне только и остается его подобрать.

Мы завернули за угол – вдали нарисовалась наша любимая школа. А Лешка все не унимался, с сочувствием поглядывал на меня, забегая вперед и задирая свою бедовую голову:

– Нет, скажи, Дим, и чего этой Ирке еще надо? Ты ей такое классное сочинение написал, а она без внимания. Только и знает за консервами бегать.

Я даже притормозил:

– За какими еще консервами?

– Ну в эту, в консерваторию.

– Лех, в консерваторию за музыкой ходят, на концерты.

– На концерты, – весомо так заметил Алешка, – ходят в концерваторию, а за консервами… – И дальше пошла всякая чушь в его характере, которую я пропустил, а включился только с этой фразы: – В вашем классе, Дим, все девчонки в тебя влюбились. И правильно сделали. Ты у нас вежливый, умный, у тебя дисциплина не хромает. И у тебя грамота за стихи есть. И двоек у тебя мало. – Я заметил, что глаза его блестели уже не весело, а с хитринкой. – И весь ты, Дим, такой доверчивый. У тебя, Дим, все на лбу написано. И ты такой неторопливый, и соображаешь очень медленно. И вообще… Ирка не дура, конечно…

Вдруг он остановился и замолчал, будто его из розетки выдернули. И вовремя. Иначе я еще многое о себе узнал, наслушался бы. Как говорится, начал во здравие…

– Стой, Дим! Смотри. Видишь?

Ничего особенного я не увидел. Кроме того, что к школьному крыльцу со всех сторон, стайками и вереницами, тянулся наш контингент. Будто зверушки на кормежку. Или птички на ночлег.

– Вон он! Идет сюда! Отвернись, чтоб он нас не узнал!

Из дверей школы вышел какой-то мен. Огляделся, натянул перчатки и пошел к калитке.

– Узнал, Дим? – шептал Алешка. – Это папин капитан Павлик. Чего это он в школу приперся?

Капитан Павлик – странно – был не в форменной куртке, а в гражданском, и сел не в служебную машину, а в свою старенькую «Ниву». Интересно, что он потерял в нашей школе? И к кому он приходил?

– К кому, к кому… – угадал меня Алешка и проворчал: – Небось к директору. К кому еще? Капитан – к полковнику.

Наш директор в самом деле был полковником. Но уже в отставке. И стал на гражданке директором школы. Потому что привык командовать и воспитывать. И еще потому, что кроме военного образования, у него было еще и педагогическое. Вообще он был крутой, настоящий полковник. Но мы с ним ладили. И Алешка, конечно, прав: полковники к капитанам не ходят. Даже если они в отставке. А ходят, наоборот, капитаны к полковникам. Но вот зачем?

На входе – еще одна новость. В школе сменился охранник. Прежний, дядя Коля, был уже старенький и сонный, а этот – молодой и здоровенный парень. Такому впору в ОМОНе служить, а он в школе пригрелся.

Алешка сразу же спросил его:

– А это что за чужой дядька сейчас вышел?

Охранник почему-то усмехнулся в ответ, разглядывая нас, будто хотел хорошо запомнить.

– Оболенские? Я так и подумал. – И злорадно добавил: – Много будешь знать – плохо будешь спать.

– Очень остроумно, – буркнул Алешка, расстегивая куртку и протягивая ее мне: – Иди, повесь, а я на разведку к директору.

– Я тоже.

– Вот фиг! Ты очень простодушный, у тебя все на лбу написано. И врать до сих пор не научился. Стыдно, юноша.